Особенности доказывания вины, как условия привлечения выгодоприобретателя к субсидиарной ответственности в соответствии с федеральным законом «о несостоятельности (банкротстве)»

Всоответствии с подпунктом 3 пункта 4 статьи 61.10 Закона о банкротстве, «пока не доказано иное, предполагается, что лицо являлось контролирующим должника лицом, если это лицо… извлекало выгоду из незаконного или недобросовестного поведения лиц, указанных в пункте 1 статьи 53.1 ГК РФ)». Как видим, последовательно доказываются два обстоятельства: (а) лицо имеет статус «контролирующего должника лица», далее – «КДЛ», и (б) действие (бездействие) КДЛ привело к невозможности погашения требований кредиторов. При этом обращаем внимание, что согласно практике Верховного Суда РФ присвоение статуса КДЛ (само по себе) субсидиарной ответственности по действующему законодательству не предполагает. Такой подход логичен и справедлив касаемо всех КДЛ, включая «контролирующего выгодоприобретателя» (несмотря на очевидную специфику порядка присвоения данному субъекту статуса КДЛ (только при совершении им виновных действий по «извлечению выгоды»), тогда как, например, руководитель и мажоритарный участник должника приобретают статус КДЛ автоматически, в силу занимаемой должности и принадлежности долей участия). Не имеет значения и то обстоятельство, что гипотеза [5, с. 47] (а также диспозиция [5, с. 47] подпункта 3 пункта 4 статьи 61.10 Закона о банкротстве сами по себе свидетельствуют о наличии признаков виновности, устанавливая тем самым единый предмет доказывания (совокупное применение норм) с положениями подпункта 1 пункта 2 статьи 61.11 Закона о банкротстве. Несмотря на вышеизложенные обстоятельства (совпадение фактических оснований), для освобождения «контролирующего выгодоприобретателя» от субсидиарной ответственности ответчику необходимо последовательно опровергнуть две презумпции:

1. Презумпция виновности ответчика в том, что его действия (сделка по выводу активов) причинили существенный вред кредиторам должника. Как писал древнеримский юрист Помпоний, «[е]сли кто-либо вмешивается в дело, не имеющее к нему никакого отношения, то имеет место вина» (D.50.17.36) [2, с. 530-531].

2. Презумпция того, что ответчик не просто имел, а фактически реализовал «возможность определять действия должника» по выводу активов. При этом сама по себе констатация наличия контроля (без факта «извлечения выгоды») статуса КДЛ по подпункту 3 пункта 4 статьи 61.10 Закона о банкротстве не устанавливает и потому к опровержению презумпции виновности выгодоприобретателя отношения не имеет. Неопровержение ответчиком данной презумпции будет безусловно свидетельствовать о его вине, поскольку невозможно влиять на должника с целью вывода активов, приобрести это имущество и не быть при этом виновным. При отсутствии факта «влияния на должника» ответчик не имеет статуса КДЛ и не несет субсидиарной ответственности (возмещая причиненные убытки по общим правилам статьи 15 ГК РФ). При этом обязательства ответчика реституцией не ограничиваются (см., например, Определение СКЭС ВС РФ от 13.05.2024 по делу N А41-71149/2020). В доктрине также имеется точка зрения, что «в последние годы все активнее развивается доктрина чистых экономических убытков… Основанием взыскания убытков здесь является непосредственное провоцирование незаконным поведением одного лица финансовых потерь другого, а не возникновение потерь как следствие посягательства на некое его абсолютное или относительное право». В качестве одного из обсуждаемых в доктрине ученые приводят пример, когда «[т]ретье лицо способствует выводу должником своих активов из-под приближающегося наложения на них взыскания…, например, приобретая такой актив в условиях точного знания о мотивации должника…» [6, с. 1197, 1200].

Субсидиарную ответственность несут только те выгодоприобретатели, которые «контролирующими должника лицами» признаны. Пункт 4 статьи 61.10 Закона о банкротстве. лишь устанавливает презумпцию такого признания, которая может быть опровергнута.

Рассматривая обоснованность установления презумпции виновности в «классических деликтах», отечественная доктрина традиционно исходит из следующих обстоятельств. «Потерпевший уже потому должен быть освобожден от обязанности доказывать вину… лица, причинившего вред, что последнему гораздо легче доказать фактические данные…» [7, с. 61], пишет Э.Э. Пирвиц. С ним соглашается Б.В. Попов, указывая, что «во всяком случае, не потерпевший должен доказывать отсутствие причин, устраняющих виновность правонарушителя. Да последнему легче и удобнее справиться с задачей представления соответствующих своим интересам доказательств:

вопрос касается его собственных действий, его личного состояния, причин и условий, только ему хорошо известных» [8]. Действительно, потерпевший (в нашем случае – кредиторы должника, активы которого выведены на выгодоприобретателя) лишь постфактум узнает о причинении вреда. Он не присутствует при совершении деликта, лишаясь тем самым возможности зафиксировать юридический факт, собрав и сохранив необходимые доказательства. Установленный отечественным правопорядком «поведенческий критерий вины» сводит предмет доказывания виновности к вопросу, насколько заботливо и осмотрительно действовал выгодоприобретатель. Но оценить, была ли соблюдена последним «та степени заботливости и осмотрительности, какая от него требовалась по характеру обязательства и условиям оборота» (пункт 1 статьи 401 ГК РФ), для кредиторов должника является задачей если не невозможной, то крайне затруднительной. Причиной тому является специфика доказательственной базы по такого рода деликтам (вывод активов должника). Она формируется в сфере деятельности выгодоприобретателя и сводится к скрытым от независимых кредиторов должника действиям и сделкам. Внутренний документооборот должника и выгодоприобретателя, возможные свидетели, а также привлеченные к сделкам добросовестные независимые участники гражданского оборота, неизвестны кредиторам должника.

В этих условиях последние могут лишь сообщить суду, как (в соответствии с общепринятыми условиями гражданского оборота) должен был действовать выгодоприобретатель (как пишет В.А. Белов [1, с. 349], очертить круг действий). Насколько последний был фактически заботлив и осмотрителен, кредиторы знать не могут. Чаще всего последние не знают, какие именно действия по проверке возможного банкротства должника совершал выгодоприобретатель и предпринимал ли он их вообще. Выгодоприобретатель, со своей стороны, является участником всех действий (сделок), причинивших вред. Понимая их потенциальную опасность, он должен не только предварительно убедиться в отсутствии противоправности сделки, но и зафиксировать доказа- тельственную базу на случай возможных будущих судебных споров. Разумный участник гражданского оборота должен осознавать потребность в таких действиях. Как пишет Р. Иеринг, «тот, кому идет выгода или кто хочет выгадать, должен также держать ухо востро. Ведение дела требует и осмотрительности делового человека («diligens paterfamilias») [3, с. 247-248].

О.С. Иоффе ассоциирует презумпцию виновности правонарушителя с закреплением в области гражданско-правовой ответственности принципа равенства [4, с. 191]. Соглашаясь с данной правовой позицией применительно к «классическим» деликтам, в ситуации привлечения к субсидиарной ответственности «контролирующего выгодоприобретателя» следует отметить, что осведомленность ответчика о всех фактически имевших место обстоятельствах не является единственным фактором, имеющим значение для констатации соблюдения общеправового принципа равенства. Бремя опровержения презумпции виновности часто оказывается для ответчика неподъемным (поскольку обе презумпции, указанные ранее по тексту данной статьи, de facto являются неопровержимыми, так как все возможные доказательства невиновности выгодоприобретателя воспринимаются судом критически, поскольку исходят от выгодоприобретателя и должника, которые подозреваются в совершении деликта по выводу активов последнего). Это приводит к тому, что несуществующее (виновность ответчика) признается существующим. Безусловное установление презумпции виновности ответчика (с абсолютным освобождением его процессуального оппонента от бремени доказывания вины) представляется несоразмерным средством борьбы со злоупотреблениями по выводу активов должника (при отсутствии законодательно закрепленных для суда критериев достоверности и достаточности доступных ответчику доказательств).

Защита интересов кредиторов должника за счет лишения ответчика права на судебную защиту принцип равенства, очевидно, прямо нарушает, поскольку предположение («неустойчивое» знание) о наличии вины признается правопорядком юридическим фактом, который невозможно опровергнуть.