Правовая природа токенов: функциональный подход к квалификации цифровых активов

Появление токенов заметно изменило представление о том, каким может быть объект имущественного оборота. Классическое гражданское право привыкло работать с вещами, деньгами, ценными бумагами, обязательственными правами и результатами интеллектуальной деятельности. Цифровая экономика предложила более сложную конструкцию: актив существует в информационной системе, передаётся через распределённый реестр, контролируется криптографическим ключом и при этом может обладать реальной имущественной ценностью [13, p. 1–6]. Технического описания здесь недостаточно.

Запись в блокчейне сама по себе ещё не раскрывает, какие права возникают у держателя, кто обязан перед ним и каким образом такой актив должен защищаться. В одном случае токен подтверждает доступ к сервису, в другом — используется как средство обмена, в третьем — продаётся как инвестиционный продукт, в четвёртом — служит цифровым отражением права на иной объект [13, p. 7–15]. Поэтому юридически важен не только способ существования токена, но и его роль в конкретном правоотношении.

Развитие криптоактивов принято связывать с публикацией работы С. Накамото о Биткоине в 2008 г. [12]. Первые криптовалюты воспринимались преимущественно как альтернатива традиционным платёжным системам. Уже через несколько лет рынок стал намного разнообразнее:

появились утилитарные, инвестиционные, управленческие, невзаимозаменяемые токены, стейблкоины и смешанные цифровые инструменты.

В отдельные периоды совокупная капитализация криптоактивов превышала 3 трлн долларов США, что показывает масштаб не только технологического, но и правового вызова [17, p. 1].

Чем шире становился рынок, тем заметнее проявлялась проблема квалификации. Один и тот же цифровой актив в разных правопорядках может оцениваться как имущество, ценная бумага, договорное право, средство платежа или самостоятельный цифровой объект [13, p. 16–25].

Такая неопределённость влияет на налогообложение, наследование, обращение взыскания, защиту инвесторов, банкротство криптоплатформ, применение законодательства о ценных бумагах и выбор применимого права при трансграничных операциях [13, p. 59–69].

Российское законодательство уже содержит несколько конструкций, связанных с цифровым оборотом. Статья 141.1 Гражданского кодекса Российской Федерации закрепляет категорию цифровых прав [1]. Федеральный закон о цифровых финансовых активах регулирует цифровые финансовые активы и цифровую валюту [2]. Закон об инвестиционных платформах предусматривает утилитарные цифровые права, которые могут удостоверять право требования передачи вещи, выполнения работ, оказания услуг или передачи исключительных прав [3]. Эти нормы важны, но они не охватывают всё разнообразие токенов, существующих в международной практике.

Российская доктрина также исходит из того, что криптоактивы нельзя механически включать в традиционные группы объектов гражданских прав. С. Л. Будылин обращает внимание на особую роль криптоактивов в гражданском обороте и на их отличие от классических имущественных объектов [6, с. 74–115]. Л. Ю. Василевская рассматривает токен как новый объект гражданских прав, значение которого раскрывается через связь цифровой записи с закреплённым за ней правом [7, с. 111–119]. М. А. Рожкова подчёркивает необходимость разграничивать цифровое право, цифровые права и цифровую валюту, поскольку смешение этих понятий создаёт риск неверной правовой оценки [8, с. 10–68].

Токен целесообразно понимать не как самостоятельную универсальную категорию, а как технологическую форму, в которой могут быть закреплены разные экономико-правовые функции.

Биткоин, например, не имеет эмитента в обычном смысле и не выражает требования к конкретному должнику, но обладает рыночной стоимостью и свободно передаётся между участниками сети [10, с. 136–153; 12]. Утилитарный токен может давать доступ к цифровому сервису, но при активном обращении на вторичном рынке приобретать инвестиционные черты. Невзаимозаменяемый токен может выглядеть как цифровой коллекционный объект, хотя сам по себе далеко не всегда передаёт авторские права на связанный с ним файл [15, p. 1295–1305].

Распределённый реестр, лежащий в основе большинства токенов, поддерживается сетью участников, а не единым оператором. Такая архитектура затрудняет произвольное изменение записей и позволяет передавать актив без привычного посредника [12; 14, p. 1–30]. Для права это создаёт новую проблему контроля. Владение закрытым ключом обычно даёт техническую возможность распорядиться токеном, но само по себе не всегда доказывает наличие законного права на актив [20].

Существенную роль играют и смарт-контракты. Они автоматически исполняют заранее заданные условия: переводят токены, распределяют доходы, учитывают голоса участников, блокируют или уничтожают цифровые активы. Однако программный код не заменяет право полностью. Ошибка в алгоритме, недобросовестное поведение стороны или спор о действительности операции всё равно требуют юридической оценки [14, p. 1–30]. А. И. Савельев справедливо отмечал, что смарт-контракт не уничтожает договорное право, а меняет способ исполнения обязательств и заставляет иначе смотреть на связь между волей, кодом и ответственностью [9, с. 32–60].

Наиболее распространённая классификация токенов строится по их назначению. Швейцарский орган надзора за финансовыми рынками первоначально выделял платёжные токены, утилитарные токены и токены, представляющие активы [22]. Позднее эта типология расширилась: в обороте появились инвестиционные токены, стейблкоины, невзаимозаменяемые и управленческие токены. Такое деление важно не как набор названий, а как способ увидеть различие правовых функций [13, p. 9–15; 16; 22].

Платёжные токены используются как средство обмена. Наиболее известным примером остаётся биткоин: он создаётся протоколом, передаётся между пользователями без банка и не предоставляет держателю требования к эмитенту [12]. При этом большинство криптовалют в строгом юридическом смысле не являются деньгами, поскольку не имеют статуса законного платёжного средства, официальной единицы счёта и публичного обеспечения [21]. Для российского права здесь принципиально важно различать цифровую валюту, законные платёжные средства и инструменты национальной платёжной системы [2; 5].

Инвестиционные токены по экономическому содержанию сближаются с ценными бумагами или иными финансовыми инструментами. Они могут предоставлять право на доход, участие в проекте, возврат вложений, долю в прибыли или иной имущественный интерес. Именно такие активы чаще всего привлекают внимание регуляторов, поскольку через них возможно привлечение средств от неопределённого круга лиц без соблюдения классических процедур эмиссии и раскрытия информации [16; 19]. В российском праве их оценка требует сопоставления режима цифровых финансовых активов с общими подходами законодательства о рынке ценных бумаг [2; 4].

Утилитарные токены обычно связываются с доступом к продукту или услуге. Но их название не всегда отражает реальное содержание. Если актив продаётся до запуска платформы, продвигается через ожидание будущего роста цены и свободно обращается на вторичном рынке, его «утилитарный» характер становится спорным [13, p. 10–11]. Российские утилитарные цифровые права частично напоминают эту конструкцию, однако они действуют в специальном режиме инвестиционных платформ и не совпадают полностью с зарубежным пониманием токенов доступа [3; 8, с. 10–68].

Стейблкоины создаются для поддержания стабильной стоимости относительно фиатной валюты, корзины активов или иного ориентира. Они могут быть обеспечены резервами либо построены на алгоритмической модели. Опыт TerraUSD в 2022 г. показал, что заявленная стабильность не исключает резкого обесценивания и системных рисков [13, p. 50–53]. Поэтому Регламент ЕС о рынках криптоактивов предусматривает специальные требования к токенам, привязанным к активам, и токенам электронных денег, включая правила о резервах, раскрытии информации и правах держателей [19].

Невзаимозаменяемые токены индивидуализированы и не могут быть заменены другим токеном того же вида. Они получили известность в сфере цифрового искусства и коллекционных объектов, но их правовая проблема шире. Покупатель может считать, что приобрёл цифровое произведение, хотя фактически получает только токен, связанный с файлом или ссылкой. Исключительные права при этом часто остаются у автора или правообладателя [15, p. 1295–1305].

Управленческие токены дают возможность голосовать по вопросам развития протокола или децентрализованной автономной организации.

На первый взгляд они напоминают корпоративные права, но такая аналогия ограничена. Децентрализованная автономная организация часто не имеет статуса юридического лица и не подчиняется классической модели корпоративного управления [13, p. 52–55]. Поэтому остаётся открытым вопрос, кто отвечает за решения, принятые через такой механизм: разработчики, держатели токенов, участники голосования или пользователи протокола.

Один из очевидных путей квалификации токенов — отнесение их к ценным бумагам или финансовым инструментам. В США для инвестиционных токенов используется логика теста Хауи: приобретатель вкладывает средства, рассчитывает на прибыль и зависит от действий команды проекта [13, p. 16–19]. Для первичных размещений токенов это часто оправдано. Но актив, который используется только для доступа к сервису или как средство обмена, не должен автоматически попадать под весь массив требований, рассчитанных на инвестиционный рынок [16].

Европейский союз предложил более дифференцированный подход. Регламент ЕС о рынках криптоактивов регулирует выпуск, публичное предложение и обращение криптоактивов, а также деятельность поставщиков услуг в этой сфере [19]. Он различает утилитарные токены, токены, привязанные к активам, и токены электронных денег. При этом Регламент в основном решает публично-правовые задачи и не создаёт полной частноправовой модели собственности, передачи и приоритета прав на токены [13, p. 37–40]. Другой путь — признание токенов объектами собственности. Он важен для наследования, залога, банкротства, обращения взыскания и защиты нарушенного права. Английская Комиссия по праву предложила рассматривать цифровые активы как новую категорию личного имущества — цифровые объекты [20]. Сходные вопросы возникают и в российской цивилистике: если токен имеет имущественную ценность, право должно понимать, как он передаётся, защищается, включается в конкурсную массу и наследуется [11; 18].

Договорная квалификация применима прежде всего к токенам доступа, когда существует эмитент или оператор, обязанный предоставить услугу. В децентрализованных протоколах эта модель работает слабее, поскольку обязанное лицо может отсутствовать или быть размыто между разработчиками, валидаторами и участниками управления [13, p. 23–25]. По этой причине ни вещная, ни договорная, ни денежная, ни инвестиционная квалификация не могут претендовать на универсальность.

Более убедительным представляется функциональный подход. Его смысл состоит в том, что токен оценивается не по названию и не только по технологической оболочке, а по той роли, которую он выполняет в конкретном правоотношении [13, p. 26–36]. На стадии выпуска один и тот же актив может служить средством привлечения финансирования, после запуска платформы — инструментом доступа к сервису, на вторичном рынке — объектом спекулятивных операций, а в децентрализованной организации — механизмом управления [13, p. 30–35].

В рамках такой модели можно выделить платёжную, инвестиционную, доступовую, управленческую и репрезентативную функции токена [13, p. 12–14]. Каждая из них требует разных правовых последствий. Инвестиционная функция предполагает раскрытие информации и защиту приобретателей; платёжная — внимание к расчётам и финансовому мониторингу; доступовая — применение договорных и потребительских механизмов; управленческая — обсуждение ответственности участников децентрализованных структур; репрезентативная — анализ связи токена с базовым активом [13, p. 30–32].

Особое значение имеет жизненный цикл токена. На ранней стадии важны ожидания приобретателей, реклама проекта и роль эмитента. На стадии обращения — ликвидность, вторичный рынок и степень децентрализации. В зрелой фазе необходимо учитывать, зависит ли стоимость актива от действий конкретной команды или формируется автономно. При банкротстве платформы решающим становится вопрос о правах держателей [13, p. 70–77].

В основном источнике предлагается динамическая модель классификации, включающая предварительную оценку характеристик токена, определение его преобладающей функции, установление правовых последствий, последующий мониторинг и возможную переклассификацию [13, p. 70–78]. Эта модель ценна тем, что не требует навсегда закреплять за токеном одну правовую природу. Если актив сначала выполнял инвестиционную функцию, а затем стал использоваться преимущественно для доступа к сервису или участия в управлении, правовой режим должен иметь возможность отразить такое изменение [13, p. 76–77].

Для оценки функции необходимо учитывать цель приобретения, разумные ожидания держателя, способ продвижения токена, наличие обязанного лица, степень децентрализации и фактическое использование актива [13, p. 33–36].

Формальное обозначение токена как утилитарного не должно иметь решающего значения, если в реальности он продавался как инвестиционный продукт. Такой подход снижает риск регуляторного арбитража, когда проект пытается уйти от более строгого режима за счёт удачного названия [13, p. 26–36].

Сложности особенно заметны в сфере децентрализованных финансов. Такие протоколы позволяют осуществлять кредитование, обмен, предоставление ликвидности и получение доходности без традиционного посредника. Операции выполняются смарт-контрактами, а управление часто строится через управленческие токены [23, p. 663–700]. Главный вопрос здесь связан с ответственностью: если значительную часть функций выполняет код, не всегда ясно, кто должен отвечать за нарушение — разработчики, держатели управленческих токенов, поставщики ликвидности или участники голосования [13, p. 56–58].

Токенизация реальных активов также требует осторожности. Если токен представляет право на недвижимость, произведение искусства, акцию или товар, нужно отдельно оценивать цифровой актив и базовое имущество. Передача токена не всегда означает автоматический переход права на базовый актив. Например, переход права на недвижимость требует соблюдения регистрационных процедур, и запись в блокчейне не заменяет государственную регистрацию [13, p. 65–67]. Похожая проблема возникает при невзаимозаменяемых токенах: владение токеном не всегда означает владение авторскими правами на связанный объект [15, p. 1295–1305].

Не менее важны вопросы банкротства криптоплатформ. Крах FTX, Celsius и Voyager показал, что пользователи не всегда понимают, являются ли они собственниками переданных токенов или обычными кредиторами платформы. Если клиентские активы смешиваются с имуществом оператора, а договор позволяет платформе распоряжаться ими, держатели могут оказаться в положении необеспеченных кредиторов [13, p. 63–65]. Для российского рынка это особенно значимо: доверие к цифровой инфраструктуре невозможно без ясных правил хранения, обособления и защиты цифровых активов.

Для российского права функциональная модель могла бы стать основой более точного разграничения цифровых активов. Представляется целесообразным отдельно оценивать токены, выражающие инвестиционные права, токены доступа, стейблкоины, невзаимозаменяемые токены, управленческие токены и токенизированные реальные активы. При этом правовой режим должен учитывать не только публично-правовые требования к выпуску и обращению, но и частноправовые последствия: принадлежность, передачу, наследование, банкротство и защиту добросовестного приобретателя [6, с. 74–115; 11].

Правовая природа токенов уже не является сугубо теоретической проблемой. От её определения зависит защита инвесторов, устойчивость цифровых рынков, возможность токенизации имущества, развитие децентрализованных финансов и включение новых технологий в правовую систему. Поэтому наиболее убедительным выглядит не поиск единой статичной категории, а построение динамической функциональной модели.

Она позволяет учитывать реальное многообразие цифровых активов и сохранять баланс между технологическими инновациями и правовой определённостью [13, p. 70–81].